Они ищут друзей. Доброе утро. Фрагмент выпуска от 04.10.2016

Сейчас сестры активно ищут помощника. В плане невропатологии он у меня ничего не нашел. И отвел к своему другу — хирургу. Сестры Ирина и Ольга Сергеевы мечтают организовать выставку и найти помощников и друзей. И все, что осталось от ее музыкального прошлого, — редкие статьи о классической музыке в журналах. Это и есть то, чего опасалась моя мама, пытаясь добиться для меня отдельной палаты: самое неприятное в больнице, сказала она, слушать чужие истории, от которых поседеешь раньше времени.

Сестры крайне редко куда-то выбираются, только если на лечение. Поэтому когда встал вопрос о том, где записывать интервью, сестры сами предложили Манежную площадь. Сестрам позвонили из Народного университета искусств и предложили поступить на факультет станковой живописи.

Но чтобы таких работ было больше, каждому художнику нужно чаще где-то бывать и вдохновляться. Человека, который мог бы выполнять все то, что раньше делал их папа. Но услуги патронажной сестры стоят дорого. И здесь же хочу торжественно пообещать самому себе — а кому же мне еще можно пообещать, ведь иных читателей у этого дневника не предвидится — говорить, как на суде, правду и только правду.

Кажется, это Пушкин как-то сказал, что быть искренним наедине с самим собой — невозможность физическая. Был в нем, разумеется, и старый граф, который по вечерам стирал себе носки и сушил их на батарее. В старом графе любопытные родные, заглядывавшие время от времени в мои записи, узнали моего дедушку, над чем долго потешались. В результате действие романа остановилось на десятой странице, и дневник вместе с романом был заброшен на антресоли.

Опять-таки в интернете я прочел, что средняя выживаемость при этой болезни — три года. Орловский, правда, уверил маму, что это статистику больных ведут три года, а сами больные живут дальше и дольше. Я не слишком понял его логику, да, наверное, и не стоит в нее вникать. В таком случае хорошо еще, что поражена не правая рука, а левая. Не надо будет еще раз переучиваться. Так мы и оказались сначала в Таганроге, у двоюродной сестры моей бабушки, и уже оттуда вместе с ее внуками и моими уж не знаю какой кисельной воды братьями отправились в Глафировку.

Они ищут друзей. Доброе утро. Фрагмент выпуска от 04.10.2016

Кажется, это и есть то, что называют приазовскими степями. Но потом я вернулся в М-у, начались занятия в консерватории, и мне уже казалось, что все прошло.

В регистратуре я слышал, что одна врачиха говорила, будто старики любят приходить сюда, и даже любят очереди, поскольку это единственный способ обрести для себя общество. Я вспоминаю, что, меня увидев, хирургиня слегка приспустила на нос очки и хрипловатым голосом спросила, не подымал ли я ничего тяжелого.

Ну, так бы сразу и сказал. Перегрузка руки. Надо поменьше играть и носить браслет… — она слегка призадумалась, — ну, в общем, тот, что рекламирует Кикабидзе. Пусть узнает, где можно его заказать. Добиться направления на рентген удалось лишь с третьего раза, и то, когда вмешалась мама. Мне сделали рентген кисти, который ничего плохого не показал. Самое худшее позади!

Не понравилось, как у нее, в ее малогабаритной квартире на «Аэропорте», пряными индийскими свечами пахло. И ее пришептывание не понравилось

Если бы мне еще несколько месяцев назад сказали, что я буду лежать на Каширке, само имя которой стало синонимом страха и ужаса, я бы содрогнулся. Палаты здесь на двух человек, но есть и одноместные. В каждой палате — душ и туалет. Это, наверное, всегда так: в эпицентре чуть менее страшно, чем на периферии.

Да там никто и не ест. Разве что мамы больных. Зато его мама, которую поначалу я чуть было не принял за бабушку, рассказывает в данную минуту взахлеб свою, то есть Матвея, историю. И это правда. Но в наши времена мало знать все равно не удается.

И это в тот момент, когда потерян год, когда твоя опухоль из еще юной и неуверенной успевает превратиться в злобный вихрь, съедающий тебя изнутри. Филя же клятвы Гиппократа не нарушил, остался в Филатовке и продолжал за нищенскую зарплату лечить младенцев с врожденной неврологической патологией. А мы, проходя по длинной заснеженной аллее больничной территории, сразу же и бычью желчь купили, и компресс в тот же вечер сделали.

Многое было потом и у меня, и у Матвея. К нему потащили меня на другой конец Москвы, куда-то в Царицыно, в полночь. Зато как-то даже забылся под укачивающий голос Матвеиной мамы и собственные воспоминания. Вошла сестра и сказала, чтобы я приготовился к клизме — так положено перед операцией. Успел только заметить расширенные от ужаса глаза мамы. Затем замелькали стены, и в глазах расплылось большое грязно-желтое пятно. Одна из сестер наклонилась, чтобы завязать голову платком.

И для сестер эта сумма пока не подъемная. Она говорит, что надо будет купить сюда электроплитку, как это делает большинство пациентов, и готовить еду самим, потому что есть в больничной столовой невозможно. Только в далекой глухой детской памяти остались у меня от ее фортепианного мастерства чарующие звуки, которые, казалось, и определили мою судьбу. Много шутил и тоже был мил. Мы в тот же день рентген сделали.